Материалов на сайте: 259

Театральные эскизы Б. М. Кустодиева

Характер дарования Кустодиева-живописца хорошо отвечает требованиям сцены. Любовь к локальному, сочному и звучному цвету, гармония живых и ярких цветовых пятен давала необходимый декоративный эффект, хорошо воспринимавшийся с расстояния. Умение передать особую атмосферу места и времени действия, столь сильное у Кустодиева, вводило актёра и зрителя в образ спектакля.

Некоторая преувеличенность, сгущённость всех характеристик и картин быта придавала своеобразие каждому оформленному Кустодиевым спектаклю. Кустодиев, много работавший для театра, всеми признанный мастер театральной декорации, является весьма спорной фигурой в истории русского театра. Он принёс в театр своё самобытное, увлекательное искусство. Но он не обладал необходимым в театре даром проникновения в творческий замысел создателя пьесы и способностью подчинить свою работу требованиям коллектива, создающего спектакль. В сценах из жизни провинции, созданных Островским, Салтыковым-Щедриным или Гоголем, Кустодиев в первую очередь берёт стороны, которые близки ему как художнику, он воссоздаёт самого себя, своё творческое лицо. Провинция оформленных им спектаклей – это, прежде всего кустодиевская провинция, а уже потом провинция Островского или Салтыкова-Щедрина.

Кустодиев пришёл в театр уже вполне сложившимся мастером-станковистом. На протяжении почти всей работы для театра художник не делает принципиальной разницы между театральными эскизами и жанром. Его эскизы по своей законченности, по особой, своеобразной жизненной атмосфере ничем не отличаются от станковых картин. Это обычные кустодиевские жанры, но написанные на темы спектакля. Работая над костюмами и гримом, художник также любил изображать своего героя в определённой жанровой ситуации, иногда даже с некоторыми характерными аксессуарами. В театрально-декорационных эскизах Кустодиев решает те же задачи, которые волновали его в работе над бытовым жанром. И в этом своём стремлении создать фантазии на провинциальные темы он, по существу, не считается ни с автором, ни с режиссёром спектакля. Кустодиев всегда остаётся живописцем в театре.

На сцене его интересует цвет, а не конструкция, Его колористические решения декораций и костюмов смелы, оригинальны и интересны. Его планировки почти всегда ординарны и традиционны в своём использовании давно известных приёмов. Он создаёт на сцене свои красочные зрелища, и они покоряют так же, как покоряют его жанровые картины. По своему творческому облику Кустодиев ближе всего стоит к «мирискусникам». В цветовом отношении его декорации представляют собою великолепные красочные зрелища-фоны, на которых движутся прекрасно продуманные и сгармонированные пятна костюмов. Доподлинно зная быт, который он изображал, сохраняя его колорит и поэзию, Кустодиев создавал красочные поэтические легенды, сохраняя при этом иллюзию достоверности.

Кустодиев начинает свою деятельность театрального декоратора в конце 1911 года. Театр сразу же занимает в его творчестве большое место, отодвигая подчас на задний план станковую живопись. В дальнейшем Кустодиев беспрерывно работает как декоратор, иногда над двумя-тремя спектаклями одновременно. Он оформил тридцать девять спектаклей, из них девятнадцать увидели свет. Драматургический материал, над которым Кустодиев работал всю жизнь, не давал большого простора его дарованию сказочника.

Пожалуй, только однажды на всём протяжении творческой деятельности Кустодиев столкнулся со спектаклем, где текст пьесы, замысел режиссёра оказались в полном и гармоничном соответствии с творческими наклонностями художника. Это «Блоха» Е. И. Замятина, поставленная в 1924 – 1925 годах А. Д. Диким во МХАТе 2м в Москве, а в 1926 году Н. Ф. Монаховым в Большом драматическом театре в Ленинграде (БДТ). В этих постановках проявились сильные стороны творчества Кустодиева. Здесь и великолепие красочного зрелища, и безудержная выдумка фантаста, и весёлый, живой и терпкий юмор, и глубоко запрятанная, но всё же ясно слышимая лирическая нота… Редкостное соответствие художественного задания театра и творческих склонностей художника раскрыло безграничные просторы для его работы. Он создал две самостоятельные обширные серии декораций и костюмов, единый по духу, но ни в чём не повторяющие друг друга. Это эскизы к четырём действиям представления, эскизы занавесов и бесчисленное количество костюмов, бутафории и реквизита.

Художник так пишет о своей работе над «Блохой»: «Всё происходит как бы в балагане, изображённом на лубочной народной картинке; всё яркое, пёстрое, ситцевое, «тульское»; и «Питер» и сама «Тула», и «Англия». Отсюда «особо роскошный» дворец царя, «игрушечная» Тула и ненашенская, диковинная Англия, весьма смахивающая на Англию, как её изображали в балаганах на народных гуляньях. Весёлый и крепкий язык пьесы требовал таких же красок: красный кумач, синий ситец с белым горошком, платки с алыми цветами – вот мой фон, на котором движется пёстрая вереница баб, англичан, мужиков, гармонистов, девок, генералов, с глуповатым царём в придачу…»

Примечательна сценическая история «Блохи». Из-за значительных сложностей, возникших в процессе рождения спектакля, вопрос о том, быть ему или не быть, решал художник. 22 ноября 1924 года автор пьесы Е. И. Замятин и режиссёр спектакля А. Д. Дикий прислали Кустодиеву в Ленинград письмо, в котором просили его оформить «Блоху». Замятин писал по поводу текста пьесы: «В основу положен мотив лесковского «Левши», но изменён сюжет, мотив разработан по-другому. Пьеса построена не как бытовая, а идёт от русского народного театра, от «Царя Максимилиана», от скоморохов. Это – театр русский насквозь, и Англия тоже русская, тульская. Англия такая, какой она представляется русскому мужику. Петербург – тоже тульский. Пьеса очень забавная… Единственный художник, который может дать пьесе то, что нужно, – Вы. Пожалуйста, пожалуйста, соглашайтесь…»

Ровно через месяц, 22 декабря 1924 года, дикий получил эскизы и послал телеграмму следующего содержания: «Эскизы декораций приняты большим восторгом. Ждём костюмы». В тот же день было отправлено и письмо, в котором Дикий писал: «Эскизы декораций вызвали общее восхищение. Тула – аплодисменты. Ваша работа как раз то, чего мы искали». Вспоминая впоследствии об этом спектакле, Дикий писал в книге «Повесть о театральной юности»: «Декорации должен был делать Н. П. Крымов… С полотна глядела на нас русская уездная «натуральная» Тула: низенькие хатки, побуревшие крыши, серое осеннее небо… это было прекрасно, но совсем не то, что нужно было нам. Решено было обратиться к Кустодиеву… Прошло совсем немного дней… и Кустодиев прислал в Москву эскизы – полутораметровый ящик, набитый сверху донизу… Затрещала крышка, открыли ящик – и все ахнули.

Это было так ярко, так точно, что моя роль в качестве режиссёра, принимающего эскизы, свелась к нулю – мне нечего было исправлять или отвергать. Как будто он, Кустодиев, побывал в моём сердце, подслушал мои мысли, одними со мной глазами читал лесковский рассказ, одинаково видел его в сценической форме. Он всё предусмотрел, ничего не забыл, вплоть до расписной шкатулки, где хранится «аглицкая нимфозория» блоха, до тульской гармоники-ливенки, что вьётся, как змея, как патронная лента, через плечо русского умельца Левши.

Никогда у меня не было такого полного, такого вдохновляющего единомыслия с художником, как при работе над спектаклем «Блоха». Я познал весь смысл этого содружества, когда на сцене стали балаганные, яркие декорации Кустодиева, появились сделанные по его эскизам бутафория и реквизит. Художник повёл за собою весь спектакль, взял как бы первую партию в оркестре, послушно и чутко зазвучавшем в унисон».

Письма Дикого к Кустодиеву – длинные, деловые, торопливые, полные вопросов, соображений – заканчиваются зачастую такими словами: «Спасибо вам за радость, которую мы все испытали».

Благодаря строгости и лаконизму планировок пёстрая красочность декораций, множество смешных и остроумных деталей не загромождают сцену, не мешают актёрам играть. Дикий писал: «Два станка параллельно рампе – вот основа всех актов. Расстояние между ними – аршин. При необходимости они будут соединятся особыми щитками». Кустодиев в точности выполнил это указание режиссёра. Свободное, не загромождённое пространство сцены делает возможными разнообразные перестановки, которые происходят прямо на глазах у зрителя.

Тот же принцип мгновенного перевоплощения почти на виду у публики сохранён и для актёров. Многие играли по нескольку ролей в спектакле, и быстрый, живой ритм представления позволял войти в одну дверь в одной роли, а выйти из другой уже в ином качестве. Например, С. Г. Бирман играла в спектакле три роли: ведущей-халдейки, купецкой дочки Машки и аглицкой девицы Мери. Дикий писал по этому поводу: «Превращение халдеев из одного образа в другой можно на глазах у публики. Самое выразительное от образа брать примитивно. Мелочей не надо. Костюмы халдеев должны быть от праздника-масленницы, ряженых».

Эти трансформации, происходящие беспрерывно по ходу действия, придавали спектаклю живость и непринуждённость. В пьесе допускалась некоторая текучесть текста, актёры обращались к зрителю с импровизированными шутками и репликами, звучащими иногда злободневно. Текст пьесы рождался в совместной работе автора и театра, прямо на репетициях и был записан в окончательном виде уже с готового спектакля.

Кустодиев создаёт не просто театральные костюмы к спектаклю, а типажи с отчётливой и яркой характеристикой. Здесь сказано всё, что думает художник о данном образе, даётся определённое толкование роли. Поэтому и не нужны были отдельные рисунки грима. По поводу каждого образа пьесы, каждого типажа в эскизах костюмов рассказана художником целая забавная новелла. Таковы, например Машка и Мери. «Хороша купецкая дочь Машка – весёлая, ядрёная, с рыжей косой и в цветастой шали. Хороша и «Аглицкая Мери» в мехах, в перчатке до подмышки, с громадным лорнетом и рыжими патлами. И, хотя вся она совершенно «заграничная», но уж физиономия её остаётся вполне отечественной – курносая и конопатая девка, только чудно наряжена, дурёха и бесстыдница…».

На Машке зелёная однотонная блуза, украшенная по вороту и рукавам белым кружевом, пышная белая юбка с крупным рисунком – оранжевые цветы на фоне зелёных листьев. Из-под юбки видны голубые в белую полоску чулки, а на ногах белые ботинки с красными каблуками. Чёрная, с ярким рисунком шаль, украшена бахромой и небрежно наброшена не плечи. В косу вплетены белые и голубые ленты, а в ушах крупные серьги в виде капель. Костюм дополняет большая крупная брошь, приколотая у ворота. У аглицкой девицы Мери от костюма Машки осталась пышная цветастая юбка, верхняя поясная одежда представлена в виде туго зашнурованного корсета с небольшим мысом. Белый с красными вставками по швам корсет отнюдь не прикрывает грудь. На правой руке длинная черная перчатка, на левой руке – белая. На ногах белые туфли лодочки с красными каблуками. В руках маленькая чёрная сумочка с кистями и огромным лорнетом. Из украшений присутствуют белое боа из лебяжьего пуха, серьги, кольца и большой красный бант в чёрную клетку.

Дикий пишет о том, какими бы он хотел видеть костюмы генералов: «Генералы, подчёркнуто старые и сказочно генеральные. Побольше дряхлости, нелепой величественности; золота и яркости». Кажется, трудно точнее и вместе с тем веселее, забавнее, выразительнее выполнить его просьбу. Костюм выполнен в сине-красной гамме: штаны с красными лампасами, синий, с красными зарукавьями, мундир, из-под которого видна красная рубаха, а на плечах огромные эполеты. На груди – награды: шесть георгиевских крестов в ряд. На голове меховая папаха, из-под которой выбивается лихо закрученный чуб. На ногах чёрные лаковые ботинки с большими звенящими шпорами. Кривая сабля в красных ножнах, плеть, торчащие как пики усы и кольцо в ухе дополняют облик генерала казачьих войск Платова. В таком же юмористическом плане пишет Дикий и о других костюмах: «Англичане с носовыми платками, при часах, и вообще идеал прекрасной жизти».

Под стать всему этому и бутафория, написанная Кустодиевым в количестве, значительно превышающее необходимое, – с великолепной щедростью, с весёлым увлечением. В сложной ситуации 20х годов, в новаторских поисках того времени, в борьбе за новое, жизнеутверждающее содержание искусства, «Блоха» занимает особое место. Спектакль родился, по мысли А. Д. Дикого, как программный, полемический. Он пишет: «Блоха» – материал жизнерадостный, ярко национальный, с чертами народного, площадного зрелища». В «Блохе» искусство Кустодиева приобретает новые качества. Свойственная ему в ранних театральных работах созерцательность сменяется здесь живым, здоровым весельем, бодрым, мажорным ощущением жизни.

Он сам – в гуще веселящийся толпы, его творение доставляет ему не меньше радости, чем зрителям. Секрет обаяния, заразительного веселья пьесы – в её непосредственности и искренности. Благодаря этому связь искусства Кустодиева с фольклором становится теснее. Вместе с тем «Блоха» – смелое, новаторское произведение, с необычайной свободой и простотой пользующееся специфическим языком театрального искусства. При всей прочной связи с реальностью в ней силён элемент зрелищности и условности. Это красочный гротеск, очень остроумный, смешной и хлёсткий. За весёлым балагурством в нём скрывается великолепная ирония над всем дурацким, мещанским, косным…

Источник:

Просмотров: 9566


Комментарии к этому материалу:

Комментарий добавил(а) катя
Дата: 2015-04-04

Фуфло

Добавить комментарий

Введите сумму чисел с картинки:

=  

Наверх


Теория Эдингтона
Число гипотез, объясняющих данное явление, обратно пропорционально объему знаний о нем.



Rambler's Top100

Уважаемые веб-мастера, при копировании материалов, пожалуйста, ставьте ссылку на Costumehistory.ru

Главная| Первобытный костюм| Древний Египет| Древний Восток| Древняя Греция| Древний Рим| Византия| Средневековье| Возрождение| Костюм 17 века| Костюм 18 века| Костюм 19 века| Костюм 20 века| Русский костюм| Костюмы народов мира| Театральный костюм

Costumehistory.ru. 2008-2014, Дмитрий Науменко, psychologovnet@yandex.ru  | Карта сайта